24 C
Астана
26 июля, 2021
Image default

«Кажется: расстрелять преступника — и все тогда будет хорошо. Но хорошо не будет»

Боль­ше поло­ви­ны рос­си­ян хотят вер­нуть смерт­ную казнь. Поче­му это не помо­жет в борь­бе с пре­ступ­но­стью, к каким послед­стви­ям может при­ве­сти такая мера и что это гово­рит о нас как об обществе.

Соглас­но послед­не­му опро­су иссле­до­ва­тель­ской орга­ни­за­ции «Лева­да-цен­тра»*, боль­ше поло­ви­ны рос­си­ян под­дер­жи­ва­ют воз­вра­ще­ние и даже рас­ши­ре­ние при­ме­не­ния смерт­ной каз­ни. «Важ­ные исто­рии» пого­во­ри­ли с социо­ло­гом «Лева­да-цен­тра» док­то­ром фило­соф­ских наук Львом Гуд­ко­вым о том, чем может обер­нуть­ся для Рос­сии воз­вра­ще­ние выс­шей меры нака­за­ния и поче­му в стране, пере­жив­шей ста­лин­ские репрес­сии, не сфор­ми­ро­ва­лась память, оттор­га­ю­щая казни.

— На про­шлой неде­ле «Лева­да-центр» опуб­ли­ко­вал дан­ные послед­не­го опро­са про отно­ше­ние рос­си­ян к смерт­ной каз­ни: 57 % наших сограж­дан высту­па­ют за воз­вра­ще­ние смерт­ной каз­ни, часть из них даже за рас­ши­рен­ное ее при­ме­не­ния. Это вооб­ще много?

— Если брать дли­тель­ный тренд, то мы с неко­то­рой уве­рен­но­стью гово­рим о сни­же­нии оже­сто­че­ния, агрес­сии, готов­но­сти всех давить, репрес­си­ро­вать. За 30 лет они [настро­е­ния] при­мер­но в пол­то­ра раза сни­зи­лись. Но в послед­ний год дей­стви­тель­но мы име­ем рост этих настро­е­ний. Он боль­ше, чем ста­ти­сти­че­ская ошиб­ка изме­ре­ния. Два года назад за вос­ста­нов­ле­ние и за рас­ши­ре­ние при­ме­не­ния смерт­ной каз­ни высту­па­ли 50 %. Я бы это интер­пре­ти­ро­вал как нарас­та­ние обще­го раз­дра­же­ния, недо­воль­ства, рас­пол­за­ю­щей­ся агрес­сии в обще­стве. Это, в прин­ци­пе, симп­том повы­шен­ной агрессивности.

Почти во всех стра­нах, за исклю­че­ни­ем самых демо­кра­ти­че­ских и либе­раль­ных скан­ди­нав­ских стран, часто обще­ствен­ное мне­ние скло­ня­ет­ся к таким спо­со­бам борь­бы с пре­ступ­но­стью: уже­сто­чить нака­за­ние, вве­сти смерт­ную казнь там, где она была рань­ше и где ее отме­ни­ли. Это понят­ная реак­ция самых тем­ных настро­е­ний мас­сы, тол­пы, фруст­ри­ро­ван­ных людей, чув­ству­ю­щих себя без­за­щит­ны­ми, уяз­ви­мы­ми, не обя­за­тель­но даже по отно­ше­нию к пре­ступ­ни­кам. Это неко­то­рое ощу­ще­ние испу­ган­но­сти и озлоб­лен­но­сти, кото­рое дей­стви­тель­но все­гда при­сут­ству­ет в обще­стве в боль­шей или мень­шей сте­пе­ни. Если нет инсти­ту­ци­о­наль­ных средств защи­ты — то есть в стране низ­кое дове­рие к поли­ции, к суду, ощу­ще­ние непре­рыв­но­го про­из­во­ла вла­сти, — то это выли­ва­ет­ся в такую самую при­ми­тив­ную реак­цию: око за око, рас­стре­лять всех, как беше­ных собак, и так далее.

Юри­сты, пра­во­ве­ды, кри­ми­на­ли­сты, обла­да­ю­щие огром­ным мас­си­вом дан­ных, гово­рят, что уже­сто­че­ние нака­за­ния никак не вли­я­ет на уро­вень пре­ступ­но­сти в обще­стве. Даже наша оте­че­ствен­ная уго­лов­ная ста­ти­сти­ка при всем ее несо­вер­шен­стве тоже пока­зы­ва­ет сни­же­ние пре­ступ­ле­ний в тот пери­од, когда вве­ден мора­то­рий, а потом и запрет на смерт­ную казнь: чис­ло убийств сокра­ти­лось в четы­ре раза, чис­ло изна­си­ло­ва­ний — почти в пять.

— Те, кто под­дер­жи­ва­ет воз­вра­ще­ние смерт­ной каз­ни, отве­ча­ли вам, что так они «будут чув­ство­вать себя спо­кой­нее». Как уве­ли­че­ние наси­лия может спо­соб­ство­вать спо­кой­ствию, и кто те 57 %, про­го­ло­со­вав­ших за воз­вра­ще­ние выс­шей меры? 

— Это про­сто гово­рит о при­ми­тив­но­сти созна­ния тол­пы. Мы име­ем дело с самы­ми мас­со­вы­ми, самы­ми вуль­гар­ны­ми ее про­яв­ле­ни­я­ми. Когда речь идет о 57 %, это зна­чит доми­ни­ру­ю­щее мне­ние, мне­ние самых широ­ких сло­ев. А это низо­вые слои, как пра­ви­ло. Это не элит­ное созна­ние, не интел­ли­гент­ское. Надо про­сто посмот­реть, про­ана­ли­зи­ро­вать, кто, соб­ствен­но, высту­па­ет за воз­вра­ще­ние смерт­ной каз­ни. Как пра­ви­ло, это пожи­лые люди, мало­об­ра­зо­ван­ные, жите­ли про­вин­ции, то есть носи­те­ли совет­ско­го мен­та­ли­те­та, где чело­ве­че­ская жизнь цени­лась в копей­ки и госу­дар­ствен­ное наси­лие было нормой. 

А с дру­гой сто­ро­ны, чинов­ни­ки и бюро­кра­тия подыг­ры­ва­ют таким тем­ным настро­е­ни­ям тол­пы. Я бы ска­зал: апел­ля­ция к смерт­ной каз­ни, к уже­сто­че­нию нака­за­ния — это неко­то­рая пси­хо­ло­ги­че­ская раз­груз­ка, а не эффек­тив­ная соци­аль­ная поли­ти­ка. Они рас­счи­ты­ва­ют на пси­хо­ло­ги­че­скую реак­цию наро­да. Любой кри­ми­на­лист вам ска­жет, что с пре­ступ­но­стью надо бороть­ся дру­ги­ми мето­да­ми, не ужесточением. 

Я бы ска­зал, что это мате­ри­ал для психоаналитика.

— Вы ска­за­ли про чинов­ни­ков и госу­дар­ствен­ных лиц. Я нашла выска­зы­ва­ния мини­стра внут­рен­них дел Вла­ди­ми­ра Коло­коль­це­ва, кото­ро­го все обсуж­да­ют в свя­зи с рас­сле­до­ва­ни­ем наших кол­лег из «Про­ек­та»: «Если не как министр, а как про­стой граж­да­нин, я не видел бы ниче­го предо­су­ди­тель­но­го в таком нака­за­нии [смерт­ной казни]». 

Пред­се­да­тель След­ствен­но­го коми­те­та Алек­сандр Баст­ры­кин гово­рил прак­ти­че­ски то же самое: «Я лич­но высту­паю за смерт­ную казнь, преж­де все­го как чело­век». По его мне­нию, тем, кто совер­ша­ет тяж­кие пре­ступ­ле­ния, «не место на земле». 

О чем гово­рят такие выска­зы­ва­ния руко­во­ди­те­лей пра­во­охра­ни­тель­ных органов?

— Это гово­рит толь­ко о том, что мы живем не в пра­во­вом госу­дар­стве. Пра­во­охра­ни­тель­ные орга­ны у нас не име­ют отно­ше­ния к пра­ву. Это репрес­сив­ные струк­ту­ры, беру­щие нача­ло с совет­ских вре­мен, из тота­ли­тар­ной системы. 

Это и есть «эти­ка» все­го нынеш­не­го госу­дар­ствен­но­го аппа­ра­та — бюро­кра­тич­но­го, кор­рум­пи­ро­ван­но­го, защи­ща­ю­ще­го любым обра­зом свои инте­ре­сы, — апел­ли­ру­ю­щая к самым тем­ным, непро­све­щен­ным, необ­ра­зо­ван­ным, агрес­сив­ным, оби­жен­ным сло­ям насе­ле­ния. Конеч­но, это дема­го­гия, и она чрез­вы­чай­но харак­тер­на для нынеш­не­го режима.

— Кажет­ся, таки­ми выска­зы­ва­ни­я­ми чинов­ни­ки пыта­ют­ся еще отве­сти вни­ма­ние от про­бле­мы, напра­вить агрес­сию и злость на испол­ни­те­ля. Напри­мер, после стрель­бы в казан­ской шко­ле в Гос­ду­ме обсуж­да­ли не при­чи­ны этой тра­ге­дии и рабо­ту пра­во­охра­ни­тель­ных орга­нов, а пред­ло­жи­ли вер­нуть смерт­ную казнь.

— Вы абсо­лют­но пра­вы. Это, без­услов­но, так. Это сме­ще­ние агрес­сии в удоб­ную сто­ро­ну для вла­сти. Я поэто­му и гово­рю, что это чистая дема­го­гия. В кон­це кон­цов, это про­сто само­за­щи­та, оправ­да­ние соб­ствен­ной неэф­фек­тив­но­сти, соб­ствен­но­го циниз­ма. Мне кажет­ся, это настоль­ко про­зрач­но, что не тре­бу­ет спе­ци­аль­но­го объ­яс­не­ния даже.

Если помни­те, в этом слу­чае вице-губер­на­тор Сверд­лов­ской обла­сти пытал­ся свя­зать это­го стрел­ка в Каза­ни с фон­дом Наваль­но­го**. Это типич­ная под­ме­на фак­ти­че­ской свя­зи, пере­вод обви­не­ния на дру­гих, сня­тие ответ­ствен­но­сти с себя и наве­ши­ва­ние ярлы­ков на совер­шен­но посто­рон­них людей.

Социо­лог Лев Гуд­ков
Фото: Мак­сим Кимер­линг / Коммерсантъ

— Дру­гой при­мер, когда в Гос­ду­ме пред­ло­жи­ли граж­да­нам заду­мать­ся о воз­вра­ще­нии смерт­ной каз­ни, — тра­ге­дия в Сара­то­ве, когда муж­чи­на изна­си­ло­вал и убил девя­ти­лет­нюю девоч­ку в гара­жах. В соци­аль­ных сетях Гос­ду­ма про­ве­ла опрос, и око­ло 80 % про­го­ло­со­вав­ших высту­пи­ли за воз­вра­ще­ние смерт­ной каз­ни для педо­фи­лов и убийц детей. В этом слу­чае ваши оппо­нен­ты могут ска­зать: мы будем каз­нить мораль­ных уро­дов; он убил, пусть отве­ча­ет сво­ей жиз­нью за то, что посяг­нул на ребен­ка. О чем это говорит?

— Всплеск такой агрес­сии, жаж­да нака­за­ний — они все­гда повы­ша­ют­ся в ситу­а­ции кри­зи­сов или каких-то экс­тра­ор­ди­нар­ных собы­тий. Но надо пони­мать, что сто­ит за этим. Как пра­ви­ло (это не толь­ко наши иссле­до­ва­ния, но и кри­ми­но­ло­ги­че­ские иссле­до­ва­ния во всех стра­нах), они пока­зы­ва­ют, что фило­со­фия смерт­ной каз­ни апел­ли­ру­ет к трем аргу­мен­там. Пер­вое — это месть, арха­и­че­ское чув­ство: око за око. Вто­рое — это устра­ше­ние. И тре­тье — это очи­ще­ние обще­ства от неис­ко­ре­ни­мых пре­ступ­ни­ков. И то, и дру­гое, и тре­тье — это чистое сви­де­тель­ство при­ми­тив­но­сти созна­ния. Это доволь­но вар­вар­ская пси­хо­ло­гия; это сви­де­тель­ство нераз­ви­то­сти обще­ства, в кон­це кон­цов. Не то что обще­ства, а опре­де­лен­ных его сло­ев. Самые при­ми­тив­ные, раз­ру­шен­ные созна­ния тре­бу­ют про­стых реше­ний: убить и снять проблему!

— Вы же тоже зада­е­те этот вопрос в сво­ем опро­се: за какие пре­ступ­ле­ния нуж­но при­го­ва­ри­вать людей к смерт­ной каз­ни. Что отвечают? 

— Самая глав­ная, самая рез­кая и нетер­пи­мая реак­ция — к пре­ступ­ни­кам, совер­шив­шим изна­си­ло­ва­ние несо­вер­шен­но­лет­них (73 % опро­шен­ных рос­си­ян, высту­па­ю­щих за воз­вра­ще­ние смерт­ной каз­ни, счи­та­ют, что за изна­си­ло­ва­ние несо­вер­шен­но­лет­них нуж­но каз­нить. — Прим. ред.). Это понят­но, пото­му что затра­ги­ва­ет самые чув­стви­тель­ные момен­ты — отно­ше­ние к детям. В соци­аль­ном смыс­ле это бес­по­кой­ство о буду­щем, о вос­про­из­вод­стве потом­ства. Забо­та о детях — это глав­ный фокус и наи­бо­лее важ­ная часть соци­аль­ных отно­ше­ний. Это без­услов­ная цен­ность, поэто­му и сте­пень стрем­ле­ния к нака­за­нию за совер­ше­ние таких пре­ступ­ле­ний мак­си­маль­на. Тем более когда слу­ча­ют­ся тако­го рода пре­ступ­ле­ния, есте­ствен­но, реак­ция сле­ду­ет эмо­ци­о­наль­ная, мстительная. 

Гораз­до мень­ше люди гото­вы нака­зы­вать за поку­ше­ние на гла­ву госу­дар­ства (все­го 14 % респон­ден­тов, соглас­но дан­ным послед­не­го опро­са. — Прим. ред.). Вы пони­ма­е­те, это почти как в анекдоте. 

В чем раз­ни­ца меж­ду ката­стро­фой и бедой? Бара­шек шел по мости­ку, про­ва­лил­ся и уто­нул — это беда, но не ката­стро­фа. А упал, допу­стим, само­лет с чле­на­ми пра­ви­тель­ства на бор­ту — это ката­стро­фа, но не беда. 

Ну, поку­ше­ние и покушение.

А вот за пред­на­ме­рен­ное убий­ство, в осо­бен­но­сти за тер­ро­ризм, люди счи­та­ют пра­виль­ным казнить.

— Я слы­ша­ла и дру­гие аргу­мен­ты за воз­вра­ще­ние смерт­ной каз­ни. Род­ствен­ни­ки жертв часто гово­рят, что пре­ступ­ник отправ­ля­ет­ся на пожиз­нен­ное заклю­че­ние, а мы его потом будем еще содер­жать. Име­ет ли такая логи­ка пра­во на существование?

— Это узко­на­прав­лен­ная раци­о­наль­ность, очень огра­ни­чен­ная раци­о­наль­ность. Она не пред­по­ла­га­ет апел­ля­цию к более общим сооб­ра­же­ни­ям. Вооб­ще гово­ря, смерт­ная казнь как идея вво­дит пред­став­ле­ние о допу­сти­мо­сти наси­лия в обще­стве. Это дру­гой план раци­о­наль­но­сти, дру­гие соображения.

В прин­ци­пе, счи­та­ет­ся, что пожиз­нен­ное нака­за­ние — более тяже­лое, чем казнь. Мне кажет­ся, что мел­кая раци­о­наль­ность (зачем мы его будем содер­жать и кор­мить?) — она очень убо­гая, я бы ска­зал, обы­ва­тель­ская, мел­кая, не учи­ты­ва­ю­щая более широ­кий кон­текст обще­ствен­ных про­блем, мора­ли. Я счи­таю, что идея о недо­пу­сти­мо­сти предо­став­ле­ния госу­дар­ству пра­ва на опре­де­ле­ние, кто досто­ин жиз­ни, кто нет, это очень важ­ное дости­же­ние гума­ни­сти­че­ской мыс­ли. Я бы ска­зал, это неко­то­рый барьер про­тив вар­вар­ства. За ним сто­ит очень мно­гое: огра­ни­че­ние наси­лия, пра­во­вая регу­ля­ция, ответ­ствен­ность вла­стей. Если это­го нет, то мы в кон­це кон­цов ска­ты­ва­ем­ся дей­стви­тель­но к про­из­во­лу и авторитаризму.

Давай­те поду­ма­ем, как нынеш­ние суды — доволь­но про­даж­ные и кор­рум­пи­ро­ван­ные, защи­ща­ю­щие не граж­дан, а инте­ре­сы вла­сти, — будут решать вот такие сомни­тель­ные слу­чаи? Осо­бен­но по обви­не­ни­ям в госиз­мене, по шпи­о­на­жу. Как мож­но это­му суду дове­рять такие пра­ва? Согла­ша­ясь на деле­ги­ро­ва­ние госу­дар­ству пра­ва на казнь, люди не дума­ют о послед­стви­ях это­го решения.

— Соглас­но одно­му из иссле­до­ва­ний, в США каж­дый 25‑й при­го­во­рен­ный к смерт­ной каз­ни не вино­вен. Оче­вид­но, что ошиб­ки будут. К каким послед­стви­ям для обще­ства могут при­ве­сти такие ошиб­ки в исто­ри­че­ской перспективе? 

— Это мораль­ные про­бле­мы обще­ства. Каж­дый 25‑й — это 4 % от всех выне­сен­ных при­го­во­ров, это боль­шой про­цент. И это все-таки в усло­ви­ях пра­во­вой систе­мы, очень жест­кой, когда чело­ве­ку предо­став­ле­ны несо­по­ста­ви­мые с нашей судеб­ной систе­мой воз­мож­но­сти защи­ты. А что делать в нашей систе­ме, когда чело­век лишен воз­мож­но­сти защи­ты, и какие бы аргу­мен­ты он ни предо­став­лял, у него нет воз­мож­но­сти про­ти­во­сто­ять судеб­но­му произволу?

Хотя я дол­жен ого­во­рить­ся. По тяже­лым пре­ступ­ле­ни­ям (убий­ства, изна­си­ло­ва­ния), там, где не вме­ши­ва­ет­ся госу­дар­ство или чинов­ни­ки, суды выно­сят отно­си­тель­но объ­ек­тив­ные реше­ния. Иска­же­ния начи­на­ют­ся там, где стал­ки­ва­ют­ся инте­ре­сы граж­дан и власти. 

— Вы гово­ри­те, что в основ­ном стар­шее поко­ле­ние, пен­си­о­не­ры высту­па­ют за смерт­ную казнь. Как это мож­но объ­яс­нить, учи­ты­вая, что мно­гие из этих людей еще пом­нят ста­лин­ские репрессии? 

— Я бы ска­зал, что раз­ли­чия все-таки не ради­каль­ные меж­ду моло­ды­ми и пожи­лы­ми — это чрез­вы­чай­но важ­но. Они есть, без­услов­но. Сре­ди моло­дых, 18–24 года, 38 % высту­па­ют за воз­вра­ще­ние и уже­сто­че­ние смерт­ной каз­ни, сре­ди самой стар­шей груп­пы, после 55 лет, — 63 %. Но все рав­но все-таки 57 % в сред­нем высту­па­ют за воз­вра­ще­ние и рас­ши­ре­ние смерт­ной каз­ни. Это зна­чит, что в обще­стве доми­ни­ру­ет имен­но это мне­ние. Это харак­те­ри­сти­ка мен­таль­но­сти обще­ства, его недоразвитости.

— Поче­му люди не боят­ся повто­ре­ния репрес­сий и не пом­нят исто­ри­че­ское прошлое?

— Это осо­бен­ность нашей кол­лек­тив­ной мен­таль­но­сти. Она харак­тер­на для всех вре­мен тер­ро­ра и репрес­сий. Понят­но, что Ива­но­ва взя­ли: он и так пло­хой чело­век, навер­ня­ка в чем-то заме­шан, но я‑то тут при чем? Это недо­мыс­лие, оно чрез­вы­чай­но важ­ное. Попыт­ка отстра­нить­ся и тем самым убе­речь­ся — это чрез­вы­чай­но важ­ная иллю­зия, кото­рая поз­во­ля­ла жить в усло­ви­ях даже самых жест­ких пери­о­дов репрес­сий и тер­ро­ра. Это важ­ней­шая вещь — то, что у нас не про­ра­бо­та­но про­шлое, то, что оно вытес­не­но. Ответ­ствен­ность за это лежит на вла­сти, кото­рая напро­тив пыта­ет­ся устра­нить вооб­ще эту тему, выве­сти ее из пуб­лич­но­го поля, обви­няя исто­ри­ков в фаль­си­фи­ка­ции или в очер­не­нии опре­де­лен­ных пери­о­дов. Мораль­ная ответ­ствен­ность за это есть и у нашей эли­ты, интел­ли­ген­ции, кото­рая мало об этом гово­рит и укло­ня­ет­ся от сво­ей обя­зан­но­сти об этом гово­рить. Непро­ра­бо­тан­ность про­шло­го, отсут­ствие госу­дар­ствен­но-пра­во­вой ква­ли­фи­ка­ции совет­ской систе­мы как пре­ступ­ной ведет к тому, что мы стал­ки­ва­ем­ся с этим вновь.

— Прак­ти­че­ски столь­ко же рос­си­ян, под­дер­жи­ва­ю­щих воз­вра­ще­ние смерт­ной каз­ни, счи­та­ют, что Ста­лин был вели­ким вождем.

— Да, имен­но так. Я и рань­ше гово­рил, что рост попу­ляр­но­сти Ста­ли­на — это сви­де­тель­ство обще­ствен­ной дегра­да­ции, это мораль­ная тупость, неспо­соб­ность ни к сочув­ствию, ни к пони­ма­нию того, что было в исто­рии. Идея того, что мож­но отси­деть­ся, глу­бо­ко пороч­ная. Если помни­те, немец­кий пас­тор Мар­тин Нимел­лер гово­рил, что «когда при­шли за евре­я­ми, я мол­чал, пото­му что я не еврей; когда при­шли за мной, не оста­лось нико­го, что­бы гово­рить за меня». 

Рабо­чие заво­да «Дина­мо» при­ни­ма­ют резо­лю­цию с тре­бо­ва­ни­ем рас­стре­ла «троц­кист­ских шпи­о­нов». 1937 год.
Фото: ТАСС

— Недав­но суд в оче­ред­ной раз отка­зал­ся рас­крыть име­на сотруд­ни­ков НКВД, кото­рые участ­во­ва­ли в репрес­си­ях. Наши пра­во­охра­ни­тель­ные орга­ны вос­при­ни­ма­ют себя как потом­ков тех, кто рань­ше рабо­тал в НКВД и кто все это совершал.

— Это офи­ци­аль­но заяв­ле­но руко­во­ди­те­лем ФСБ, что они наслед­ни­ки слав­ных тра­ди­ций гос­бе­зо­пас­но­сти. Это офи­ци­аль­ная декла­ра­ция, это их про­фес­си­о­наль­ное само­по­ни­ма­ние пре­ем­ствен­но­сти, но это и резуль­тат про­фес­си­о­наль­ной соци­а­ли­за­ции. У них свои соб­ствен­ные закры­тые систе­мы обра­зо­ва­ния, в кото­рых вос­про­из­во­дит­ся эти­ка тех вре­мен. Они сво­бод­ны от кон­тро­ля обще­ства, и они чув­ству­ют себя выше над обще­ством, впра­ве дик­то­вать свою волю. Они суве­рен­ны по отно­ше­нию к обществу.

— Вы гово­ри­те, что в каких-то циви­ли­зо­ван­ных стра­нах, осо­бен­но в Скан­ди­на­вии, дис­кус­сии по пово­ду вве­де­ния смерт­ной каз­ни уже даже не суще­ству­ет. А в дру­гих странах? 

— Я дол­жен ска­зать, что в Соеди­нен­ных Шта­тах очень силь­ные настро­е­ния в под­держ­ку смерт­ной каз­ни. Хотя там всё боль­ше шта­тов запре­ща­ют казнь, но в неко­то­рых она сохра­ни­лась, и есть опре­де­лен­ные дви­же­ния за ее вос­ста­нов­ле­ние. Так что для Аме­ри­ки, одной из самых демо­кра­ти­че­ских стран, харак­тер­но и такое (1 июля в США вве­ли вре­мен­ный мора­то­рий на смерт­ную казнь. — Прим.ред.) . Я уже не гово­рю о тота­ли­тар­ных или репрес­сив­ных режи­мах, как Иран, Китай, Север­ная Корея (на дан­ный момент лиде­ры по коли­че­ству смерт­ных каз­ней — Китай, Иран, Сау­дов­ская Ара­вия, Ирак и Еги­пет. — Прим. ред.). Там это вполне осо­знан­ная госу­дар­ствен­ная поли­ти­ка, под­дер­жи­ва­е­мая населением.

— Поче­му же смерт­ная казнь — это негу­ман­но? Поче­му для демо­кра­ти­че­ско­го раз­ви­тия важ­но осо­зна­ние цен­но­сти жиз­ни кон­крет­но­го человека?

— Жизнь чело­ве­ка долж­на быть при­зна­на одной из выс­ших цен­но­стей, вне зави­си­мо­сти от того, кому эта жизнь при­над­ле­жит. Люди, кото­рые высту­па­ют за отказ от смерт­ной каз­ни и счи­та­ют ее недо­пу­сти­мой, при­дер­жи­ва­ют­ся несколь­ких аргументов. 

Пер­вый аргу­мент юри­ди­че­ский: уже­сто­че­ние нака­за­ния не ведет к сни­же­нию пре­ступ­но­сти. Поче­му? Даже если взять убий­ства, то абсо­лют­ное боль­шин­ство пре­ступ­ле­ний, око­ло 80 %, — это слу­чай­ные собы­тия, по пьян­ке, в состо­я­нии аффек­та. Поэто­му на тако­го рода пре­ступ­ле­ния уже­сто­че­ние нака­за­ния никак не может ока­зать вли­я­ние. Сама идея недо­пу­сти­мо­сти убий­ства долж­на вой­ти в созна­ние людей. Имен­но поэто­му нуж­но запре­ще­ние смерт­ной казни.

Сле­ду­ю­щий аргу­мент — никто не впра­ве лишать чело­ве­ка жиз­ни. Это прак­ти­ка циви­ли­зо­ван­ных стран. Аргу­мент, кото­рый отно­сит­ся имен­но к иде­а­ли­зи­ро­ван­но­му обра­зу нор­маль­ных стран, циви­ли­зо­ван­ных стран. И нам надо быть таки­ми же.

Ну и нако­нец, очень сла­бый аргу­мент, ред­ко встре­ча­ю­щий­ся, но все же суще­ству­ю­щий — состра­да­ние в тра­ди­ци­ях рус­ско­го наро­да, поэто­му казнь недо­пу­сти­ма ни в какой степени.

Кро­ме того, суще­ству­ет рели­ги­оз­ное созна­ние: рели­ги­оз­ный чело­век счи­та­ет, что жизнь при­над­ле­жит Богу, и толь­ко Бог впра­ве рас­по­ря­жать­ся ею. Про­тив­ни­ки смерт­ной каз­ни и к это­му апеллируют. 

— Соглас­но заве­ре­ни­ям вла­стей, Рос­сии — доволь­но рели­ги­оз­ная стра­на. Поче­му же вера не вли­я­ет на пози­цию боль­шин­ства рос­си­ян по пово­ду смерт­ной казни? 

— Надо посмот­реть, что это за рели­ги­оз­ность. Мы ведем такие систе­ма­ти­че­ские иссле­до­ва­ния рели­ги­оз­но­го пове­де­ния и созна­ния. Если у нас 30 лет назад веру­ю­щих было от 16 до 19 %, а сей­час 75 %, то вы пони­ма­е­те, что за поко­ле­ние про­изо­шел такой сдвиг от секу­ляр­но­го, ате­и­сти­че­ско­го обще­ства к рели­ги­оз­но­му. При этом 40 % из тех, кто назы­ва­ет себя пра­во­слав­ны­ми, веру­ю­щи­ми, не верят ни в спа­се­ние души, ни в Бога, сомне­ва­ют­ся в страш­ном суде, но зато гораз­до боль­ше верят в суще­ство­ва­ние дья­во­ла (рая — нет, а ада — да). Это маги­че­ское созна­ние, и это понят­но, пото­му что еван­ге­ли­за­ции — соб­ствен­но рели­ги­оз­но­го про­све­ще­ния, — не про­изо­шло. Отку­да ему было взять­ся 30 лет назад, когда цер­ковь све­ли к нулю прак­ти­че­ски? Не было ни семи­на­рий, ни тех, кто мог бы гото­вить свя­щен­ни­ков, спо­соб­ных рабо­тать с мас­со­вым созна­ни­ем, отве­чать на запро­сы обще­ства. Уро­вень свя­щен­ни­ков сего­дня нахо­дит­ся при­мер­но на уровне сред­не­спе­ци­аль­но­го про­фес­си­о­наль­но­го обра­зо­ва­ния. Уро­вень [обра­зо­ван­но­сти] насе­ле­ния в сред­нем выше, чем свя­щен­ни­ков, поэто­му обря­до­ве­рие, маги­че­ское мыш­ле­ние суще­ству­ют, а эти­ки хри­сти­ан­ской почти нет.

Это очень важ­ная тема для нас. С одной сто­ро­ны, церк­ви был выдан кре­дит мораль­но­го дове­рия как постра­дав­ше­му инсти­ту­ту, как носи­те­лю идеи добра. А цер­ковь пове­ла себя как идео­ло­ги­че­ский инсти­тут, наци­о­на­ли­сти­че­ский, крайне кон­сер­ва­тив­ный, анти­за­пад­ный, обслу­жи­ва­ю­щий идео­ло­ги­че­ские запро­сы госу­дар­ства. Чест­но ска­зать, пло­дов такой рабо­ты с душев­ны­ми, с эти­че­ски­ми про­бле­ма­ми я не вижу. Есть про­по­ве­ди, но они дидак­ти­че­ские и очень тупые, я бы ска­зал. Они не рабо­та­ют с реаль­ны­ми про­бле­ма­ми совре­мен­но­го чело­ве­ка. Наша цер­ковь, в отли­чие от като­ли­че­ской церк­ви и тем более про­те­стант­ской, не уме­ет рабо­тать с совре­мен­ны­ми проблемами.

— Могут ли вла­сти вер­нуть смерт­ную казнь и что это повле­чет за собой?

— Есть толь­ко одна воз­мож­ность: если уси­лят­ся санк­ции и про­изой­дет раз­рыв с Евро­пой. Под­пи­са­ние мора­то­рия о недо­пу­сти­мо­сти смерт­ной каз­ни было усло­ви­ем вхож­де­ния Рос­сии в Совет Евро­пы в 1993 году. С 1996 года пре­кра­ти­лось испол­не­ние смерт­ных при­го­во­ров. Сей­час мы наблю­да­ем рост анти­за­пад­ни­че­ства, изо­ля­ци­о­низм, в прин­ци­пе, допу­сти­мо, что наши депу­та­ты, хлоп­нув две­рью, вый­дут из Сове­та Евро­пы, разо­рвут все отно­ше­ния. Но это — стре­лять себе в ногу, это рез­ко уси­лит дегра­да­цию рос­сий­ской эко­но­ми­ки в первую оче­редь. Но я бы не ска­зал, что это так уж невероятно.

Испра­ви­тель­ная коло­ния для пожиз­нен­но осуж­ден­ных «Чер­ный дель­фин». 2014 год.
Фото: Юрий Тутов / ТАСС

— Если смерт­ная казнь не вли­я­ет на уро­вень пре­ступ­но­сти, то что влияет? 

— Каки­ми-то одно­крат­ны­ми шага­ми это не испра­вишь. В первую оче­редь, что счи­та­ет­ся самым важ­ным, это про­фи­лак­ти­че­ская рабо­та поли­ции с насе­ле­ни­ем. Вто­рое — не уже­сто­че­ние нака­за­ния, а его неот­вра­ти­мость. У нас зна­чи­тель­ная часть пре­ступ­ле­ний не фик­си­ру­ет­ся, поли­ция отка­зы­ва­ет­ся их реги­стри­ро­вать, что и созда­ет ощу­ще­ние не то что все­доз­во­лен­но­сти, но такой раз­бол­тан­но­сти и кор­рум­пи­ро­ван­но­сти поли­ции. Идея неот­вра­ти­мо­сти нака­за­ния чрез­вы­чай­но важ­ная, пото­му что она ста­вит опре­де­лен­ные рам­ки перед рабо­той пра­во­охра­ни­тель­ных орга­нов, гораз­до более жест­кий кон­троль за ее деятельностью.

Тре­тья вещь, конеч­но, гораз­до более слож­ная и дол­го­вре­мен­ная, — это уве­ли­че­ние дове­рия ко всем инсти­ту­там, рас­ши­ре­ние сфе­ры обще­ствен­ной актив­но­сти и уча­стие граж­дан. Уси­ле­ние соли­дар­но­сти в обще­стве сни­жа­ет уро­вень ирра­ци­о­наль­ной, немо­ти­ви­ро­ван­ной агрес­сии. Но это очень дол­гий процесс.

И, конеч­но, гума­ни­за­ция созна­ния, мыш­ле­ния, кото­рая тре­бу­ет огром­ной рабо­ты с прошлым.

— Смерт­ная казнь в пред­став­ле­нии мно­гих долж­на удер­жи­вать от пре­ступ­ле­ния, пото­му что чело­век будет испы­ты­вать страх нака­за­ния. Полу­ча­ет­ся, страх не сни­жа­ет агрес­сию в обществе?

— Нет. Он отча­сти ее про­во­ци­ру­ет. Речь не толь­ко о пре­ступ­но­сти, но и об авто­агрес­сии. Чис­ло само­убийств было пико­вым в пери­о­ды кри­зи­сов (1994 год и нача­ло 2002-го), когда соци­аль­ные свя­зи рас­па­да­лись. Это вызы­ва­ло то, что социо­ло­ги назы­ва­ют ано­ми­ей — без­нор­мо­стью, рас­па­де­ни­ем соци­аль­ных норм. Это рост сер­деч­ных или пси­хо­ло­ги­че­ских забо­ле­ва­ний, как отра­же­ние внут­рен­ней напря­жен­но­сти, неиз­жи­тых травм. Это и про­бле­ма алко­го­лиз­ма, нар­ко­ма­нии. Это все кос­вен­ные пока­за­те­ли уров­ня зло­бы, агрес­сии, недо­воль­ства. Это все вза­и­мо­свя­зан­ные вещи, поэто­му нет про­стых реше­ний. Кажет­ся: рас­стре­лять пре­ступ­ни­ка — и все тогда будет хоро­шо. Но хоро­шо не будет.

Редак­тор: Роман Анин

*«Лева­да-центр» вне­сен в спи­сок НКО, выпол­ня­ю­щих функ­ции «ино­стран­ных агентов»

**ФБК вне­сен в спи­сок НКО, выпол­ня­ю­щих функ­ции «ино­стран­ных аген­тов», а так­же при­знан экс­тре­мист­ской организацией

По зако­ну мы обя­за­ны это ука­зы­вать. «Важ­ные исто­рии» счи­та­ют, что такие зако­ны про­ти­во­ре­чат Кон­сти­ту­ции России.

Источ­ник: https://istories.media/

архивные статьи по теме

Об авторитаризме и Назарбаеве — II

Помнит ли город своих политзэков?

Editor

«ENRC» и «Kazakhmys» раскачивают рынок